WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

© 1993 г. И. В. БЫСТРОВА* ГОСУДАРСТВО И ЭКОНОМИКА В 1920-Е ГОДЫ:

БОРЬБА ИДЕЙ И РЕАЛЬНОСТЬ Соотношение экономики и политики, оценка так называемой «новой эко номической политики», роль государства в экономике, методы управления хозяйством и планирования — все эти проблемы стали предметом профессиональных дискуссий и политической борьбы в 20-е гг. Споры и дискуссии отражали скачкообразные, противоречивые социальные, эко номические процессы в «переходном» обществе.

В последующие десятилетия советскими историками и экономистами проа нализирован обширный фактический материал, освещающий становление и эволюцию системы государственного управления народным хозяйством, этапы экономической политики государства «диктатуры пролетариата» (многотомные труды и монографии по истории советской экономики). Вместе с тем следует отметить существенную ограниченность этой литературы, обусловленную жесткими рамками господствующей идеологии. Исследователи были вынуждены не касаться целых пластов исторической действительности. В их трудах «исчезли» люди, награжденные презрительными кличками «оппортунисты». А среди них были виднейшие ученые, специалисты, словом, «цвет нации», вырубленный под корень в конце 20-х — 30-е гг. Исторический процесс, таким образом, представал в убогой одномерности. Те же историки, которые пытались поставить вопрос об исторических альтернативах в нашей стране, лишались права голоса.

Более всесторонне многовариантность исторических процессов, эко номические дискуссии 20-х гг. были освещены в зарубежной историко-эко номической литературе, как в общих трудах по экономической истории СССР1, так и в специальных исследованиях2.

И лишь со второй половины 80-х гг. в отечественной общественно политической, историко-экономической литературе открыто прозвучали воп росы об альтернативных путях развития России и СССР, о сущности власти, господствовавшей в стране на протяжении многих десятилетий. Проблема формирования так называемой «командно-административной системы», «го сударственного социализма» применительно к управлению экономикой была поставлена в общем, оценочном плане3.

Историки-экономисты первыми приступили к конкретному анализу эко номических 4дискуссий 20-х гг. и к публикации трудов «опальных» ученых экономистов. Неоценимое значение имеет издание сочинений «оппозиционе ров» как специалистов-хозяйственников, так и политических деятелей, писавших на экономические темы (Н. И. Бухарин, Е. А. Преображенский, Н. Д.

Кондратьев, В. А. Базаров и др. ), и эта работа активно продолжается.

В последние годы появились и исторические исследования о нэпе, его возможностях, кризисах, перспективах5. Развитие и сопоставление различных точек зрения на эти проблемы создает базу для дальнейшего анализа и размышлений. Тем не менее ощущается недостаток конкретно-исторических исследований, показывающих противоборство течений общественной мысли по центральной проблеме управления экономикой. Для ее осмысления очень важны оценки и выводы экономистов 20-х гг. (как советских, так и эмигрантов), *Быстрова Ирина Владимировна, кандидат исторических наук, научный сотрудник Института российской истории РАН.

несмотря на некоторую их ограниченность с позиций сегодняшнего дня. Было бы также полезно проследить соотношение противоборствующих идей и социально-экономической реальности «нэповского» общества. В данной статье предпринята попытка осветить эти проблемы.

Усиление вмешательства государства в развитие экономики в начале XX в.

было характерно для большинства продвинутых в хозяйственном отношении стран мира. Концентрация производства, внедрение плановых начал в организацию производственных процессов в рамках трестов, концернов и т. д.

происходили параллельно с частичной национализацией;

усиление роли фина нсового капитала сопровождалось его сращиванием с государственными орга нами. Тенденция к усилению государственно-монополистического регулирования, особенно крупной промышленности, выросла в объективную необходимость в годы первой мировой войны, в которую была втянута и Россия.

Непосредственными предшественниками созданных после Октября 1917 г.

органов управления экономикой были, как известно, органы Временного правительства — Экономический совет, Министерство торговли и промышлен ности.

Вместе с тем методы государственного вмешательства в экономику имели корни в специфике многовековой истории России. Исключительная роль;

государства во всех сферах общественного бытия, традиции авторитарного правления, отсутствие подлинной свободы экономического развития (что под креплялось законодательными запретами) — все это способствовало упрочению бюрократических форм управления огромной державой. Эти традиции нашли глубокое отражение и в социальной психологии.

В революционную эпоху неудержимая волна пролетариев города и деревни, жаждавших осуществления идеалов «социальной справедливости» путем «пере распределения» собственности «имущих» классов, вынесла на своем гребне партию большевиков, которая смогла в наибольшей степени учесть и воплотить в своей деятельности настроения масс. В результате первой «атаки» «про летарское» государство завладело «командными высотами» в экономике (круп ная промышленность, транспорт).

Сама идея тотального «огосударствления», управления страной из единого центра, всеобъемлющего учета и уравнительного распределения на практике была осуществлена в системе «военного коммунизма». «Венцом» этой политики.

(по выражению меньшевика С. Двинова) стала «комиссия использования» при ВСНХ РСФСР, вдохновленная «творцом главкизма» Ю. Лариным, которая «учитывала все ценности России, от золота до булыжника и песку»6. Этот способ управления в наибольшей степени отвечал уравнительной психологии масс, а также интересам крепнущей партийно-государственной бюрократии.

Хотя этот вариант управления обществом был впоследствии осужден самой правящей партией, но именно он оказался как с психологической, так и материально-организационной точки зрения, наиболее приемлемым modus vivendi «советского общества», его рецидивы дают о себе знать и в наши дни.

Вопреки распространенному мнению, самые крайние меры по введению плановости и военизированного управления экономикой относились не к периоду разгара гражданской войны, а к тому времени, когда непосредственная военная угроза уже отходила на второй план, — к концу 1920-го—началу 1921 г. Это — и милитаризация труда (идеи о всеобщей принудительной трудовой повинности, создании трудовых армий), и попытки полного запрета торговли и обмена, национализации всей промышленности (декрет ВСНХ от 29 ноября 1920 г. был направлен на подчинение государству всех промышленных предприятий с числом рабочих более 5—10 человек), и курс IX съезда РКП(б) на создание единого централизованного планового хозяйства и т. д. К этому же времени относятся попытки подчинить государству сферу сельскохозяйственного производства. Продразверстка казалась уже недостаточной. На VIII съезде Советов (декабрь 1920 г. ) один из молодых большевиков — Н. Осинский — выдвинул идею о «плановом засеве». Декрет о «помощи крестьянскому хозяйству» был направлен на то, чтобы поставить под учет государства 15 млн.

крестьян, указывая, когда, где и сколько сеять и т. д. Идея была поддержана большинством партийного руководства, но осуществилась на практике спустя десятилетие в формах и методах сталинской коллективизации.

Именно в 1920 г. в государственном хозяйстве был введен принцип «ударности», т. е. сосредоточения максимума материальных ресурсов на отдельных отраслях хозяйства, на определенных предприятиях. Распределение средств и ресурсов осуществлялось в упоминавшейся выше «комиссии исполь зования» при ВСНХ. Такие методы привели к усугублению диспропорций в экономике, к катастрофическому положению на «неударных» предприятиях.

Хотя от этого крайне централизованного волюнтаристского распределения в начале 20-х гг. вынуждены были отказаться, впоследствии сходные методы, имманентно присущие государственно-бюрократической системе управления экономикой, прочно укрепились в советском народном хозяйстве в формах жесткого фондирования, централизованного распределения материальных ресурсов.

Направление на усиление «социалистического централизма» и планирования проявилось в разработке и принятии в 1920 г. плана электрификации России.

Первые попытки создания единого универсального плана были отмечены чертами гигантомании и утопичности. Однако разработка этого плана уже сопровождалась некоторым разномыслием в рядах партийных и хозяйственных руководителей. Дискуссии, что было характерно, проходили в рамках общего направления на внедрение в экономику плановых начал (практически все советские экономисты и практики находились в плену плановых концепций).

Тем не менее «приземленные практики» из руководства ВСНХ во главе с А. И.

Рыковым, которые были лучше других знакомы с практикой хозяйственного строительства, воспротивились разработке такого фантастического проекта. По их мнению, сама постановка в условиях полного экономического развала, голода и разрухи вопроса о грандиозном перспективном плане электрификации (при отсутствии элементарных средств жизнедеятельности, оборудования для промышленности, упадка сельского хозяйства и т. д. ) звучала как утопия. В этих условиях на очереди стояла задача решения конкретных, самых острых проблем восстановления и развития экономики. Президиум ВСНХ предлагал Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО) составить более реальный проект единого производственного плана 7.

В своих статьях и выступлениях В. И. Ленин дал решительный отпор «скептикам и маловерам», отрицавшим возможность «большевистских» темпов социалистического строительства. В конечном счете одержала победу точка зрения В. И. Ленина — Г. М. Кржижановского. «Капитулянтские планы» Л. Д.

Троцкого и А. И. Рыкова были отвергнуты. VIII съезд Советов одобрил генеральный план, принятие которого, по мнению Ленина, имело не только технико-экономическое, но и политическое значение (государственный план должен был дать «задание пролетариату», увлечь рабочих и «сознательных крестьян» великой программой строительства нового общества). Здесь про явилась одна из характерных черт политики и тактики правящей партии, ставшая затем неотъемлемой принадлежностью «советской» модели управления обществом, — преобладание политических, тактических соображений над эко номическим расчетом.

С другой стороны, экономика, имевшая объективные законы и тенденции развития, плохо поддавалась планированию, распределению и подстегиванию сверху. Политика «военного коммунизма» вкупе с разрушительным воз действием непосредственных военных действий привела страну к одному из самых серьезных кризисов за всю ее историю: не только к глубокой эко- комической разрухе, но и к мощным социальным потрясениям. Прокатившаяся по стране волна крестьянских восстаний, недовольство пролетариата, выливше еся в демонстрации в Москве и Ленинграде, увенчавшиеся военным антиком мунистическим мятежом в Кронштадте, — таковы были те реалии, которые заставили Ленина задуматься и в конечном счете привели его через два года к коренному выводу о неправильности сложившихся представлений о социализме.

Но в тот конкретный момент нужно было спасать положение конкретными мерами, и поворот в сторону «соглашения с крестьянством» свидетельствовал о том, что «на четвертый год титанической борьбы против законов экономического развития Ленин признает себя побежденным» 8.

Постепенный, шаг за шагом, сдвиг в направлении «новой экономической политики» на протяжении последующего пятилетия, оживление экономических укладов, социальных групп и классов — все это стало питательной средой для различного рода дискуссий по всему спектру общественных проблем, в том числе по вопросам экономической политики. В этот период (до конца 20-х гг. ) был высказан ряд «альтернативных» точек зрения на пути и методы политического и хозяйственного развития, определявшегося экономическим возрождением, оживлением социальной активности в обществе.

Режим был вынужден частично поступиться своей властью над экономикой (разрешение торговли, рыночных отношений между городом и деревней, денационализация мелких промышленных предприятий, допущение аренды, концессий и т. д. ). В то же время партийно-государственный аппарат стремился сохранить и укрепить свои позиции в управлении оставшейся в его ведении частью хозяйства — «командными высотами». В сфере управления промыш ленным производством и трудом это выразилось в линии на подчинение партийному руководству профсоюзов.

О важности для правящей партии решения этой проблемы свидетельствует ожесточенность профсоюзной дискуссии 1920—1921 гг. Умело столкнув пред ставителей «рабочей оппозиции», которые ратовали за ликвидацию партийного диктата на производстве, за упразднение ВСНХ и передачу управления производством съездам производителей, отраслевым профсоюзам, с крайней позицией Троцкого, стремившегося полностью подчинить профсоюзы государ ству, Ленин сумел добиться осуждения обеих этих позиций на X съезде. Решения съезда были направлены на использование профсоюзов для проведения в массы коммунистической идеологии.

В итоге дискуссии была сделана попытка фактически отстранить профсоюзы от управления производством, от защиты жизненных интересов рабочих.

Разгром партии эсеров (которые выступали за то, чтобы ввести на предприятиях самоуправление рабочих), преследование меньшевистских организаций, уничто жение «Рабочей оппозиции» — эта политика большевиков привела к сужению демократических начал в управлении промышленным производством, лишению работников государственной промышленности боевых профсоюзных организаций, отстаивающих их интересы (подчинение профсоюзов партийно государственному руководству и т. д. ). «Оппозиционные» идеи о самоуправлении рабочих, политической демократии и свободной организации трудящихся преследовались на протяжении 20-х гг. в деятельности профсоюзов, пытавшихся отстоять свою независимость (разгром независимых профсоюзов и рабочих забастовок и т. д. )9.

Осуществление мероприятий новой экономической политики было по раз¬ному встречено различными течениями в руководстве страны и политическими партиями и группами русской эмиграции. Лидеры эмиграции обнаружили, однако, редкостное единство взглядов на нэп как на «перерождение» диктатуры большевиков, эволюцию ее в сторону капитализма.

Н. В. Устрялов, П. Н. Милюков, В. М. Чернов и Ф. Дан, К. Каутский и др., несмотря на различия политических взглядов сошлись в оценке экономической и социальной эволюции России, радостно заявив, что переход на рельсы капитализма ставит вопрос и о ликвидации большевистской диктатуры.

Аналогичные взгляды на нэп (при различии политических выводов и оценок) появились в советском руководстве, в партии. Еще в 1922 г. оживилось «левое» течение в оппозиции во главе с Ю. Лариным, которое требовало возврата к военно-коммунистическим методам. «Левые» оппозиции трактовали поворот к нэпу как капитализм. При дальнейшем развитии и оформлении этих течений и дискуссий происходили различные перегруппировки сил и участников политической борьбы в руководстве страны. К середине 20-х гг. оформились две основные линии в оценке нэпа — как «государственный капитализм в пролетарском государстве» (Г. Е. Зиновьев) или как социализм (Н. И. Бухарин и др. ). Не вдаваясь в подробности этих дискуссий, можно отметить, что они явились, на наш взгляд, даже в большей степени отражением закулисной борьбы за власть в верхах партии, чем сложного социального противостояния в обществе (хотя этот фактор нельзя сбрасывать со счетов).

С позиций нашего времени, конечно, наивными кажутся рассуждения лидеров русской эмиграции о превращении большевиков в капиталистов, и выводы о неизбежности восстановления в России частной собственности и рыночной экономики. В самом деле, к чему было большевистским лидерам превращаться в капиталистов-хозяев, когда они могли опереться на гораздо более удобную для властей предержащих всеобъемлющую систему эксплуатации трудящихся при тотальном господстве государственной собственности и отсутствии политических свобод, демократии, самостоя тельных организаций трудящихся. Этот момент, кстати, отмечался мень шевистскими авторами, которые подчеркивали, что национализация без политической свободы и демократии может стать «даже вредной с точки зрения рабочего класса, поскольку противопоставляет ему, бесправному, предпринимателя, вооруженного всей мощью государственной власти, и поскольку дает в руки правительства доходы, освобождение его от финансовой зависимости от населения» 10.

Вместе с тем уже в середине 20-х гг. русские экономисты-эмигранты (Б.

Бруцкус, П. Струве, А. Югов, Л. Пумпянский и др. ) ставили вопрос о пределах нэпа, который, по их мнению, к этому времени исчерпал свои возможности.

Потенции экономического развития, созданные путем восстановления экономики на базе рыночных отношений, были исчерпаны и уперлись в вопрос о политической надстройке — власти большевиков, которая противоречила воссозданному нэпом денежно-товарному экономическому базису. В этих условиях были неизбежны и постоянные экономические кризисы, и социальные противоречия. Разрешение этих противоречий один из лидеров меньшевиков — Ф. Дан — видел в замене диктатуры большевиков «правовым политическим строем», который, по его мнению, мог быть лучше всего создан не «властью капиталистов», а властью «сомкнувшихся» пролетариата и крестьянства в формах демократической государственности11.

Особое место в теории и практике хозяйственного развития в 20-е гг.

занимали дискуссии по вопросам управления народным хозяйством и планирования в ходе создания советской планово-административной системы.

Внимание к этой проблеме постоянно возрастало в среде партийно-государ ственных, хозяйственных руководителей, экономистов-теоретиков и практиков по мере развития и укрепления рыночных отношений. Плановые концепции противопоставлялись стихийному развитию экономики. Необходимо отметить, что идеи плановости не были исключительным достоянием Советской России.

Плановые элементы внедрялись и в экономику капиталистических стран, особенно в период первой мировой войны, появлялись экономические теории о соотношении стихийности и плановости. В России процесс становления плановой системы руководства экономикой проходил сложно, в противоборстве идей, в условиях противоречивой практики хозяйственного строительства.

Как известно, в период нэпа твердыня военно-коммунистической системы была сильно размыта, и в области управления государственным хозяйством руководство страны пошло на уступки. Целый комплекс постановлений и мероприятий центральных органов власти, принятых в 1921—1922 гг., пре доставлял возможности частичной денационализации, развития предпринима тельства в торговле, мелкой и кустарной промышленности, а также аренды и концессий12.

Замыслы универсальных планов касались тогда отдельных, наиболее слабых участков хозяйства, остававшегося в руках государства, в целях латания дыр в «командных высотах». В феврале 1921 г. при СТО был создан Госплан, в задачи которого входила разработка единого государственного плана эко номического развития. В целом это была уже попытка поставить планирование на научную основу (в Госплан вошли видные ученые-экономисты и специалисты хозяйственники), причем первые планы носили еще ориентировочный характер.

Первый ориентировочный план по топливоснабжению был принят в 1921 г., план на 1921/22 г. был разработан уже по трем отраслям и далее этот процесс нарастал. Однако все эти планы, особенно при активизации рыночных отношений, оказались крайне малоэффективными.

Плановые предположения и замыслы натолкнулись на реальную хозяйст венную ситуацию в России в условиях возрождающейся многоукладности, «стихии» крестьянского хозяйства (которое не подчинялось государственному плану хлебозаготовок), рыночных отношений и забуксовали, захлебнулись.

Пороки уже возникшей системы административно-планового управления го сударственным хозяйством вышли наружу при попытках реорганизации системы| руководства этим громоздким, разболтанным механизмом.

Государственная промышленность т— экономическая основа «диктатуры про летариата» — оставалась предметом особой заботы государства, тем более, что в условиях рынка выдержать конкуренцию с частными предпринимателями она, конечно, не могла. Слабость, безнадежная убыточность государственных предприятий побуждали защищать их административными методами. С этой целью стали создаваться групповые объединения — тресты, прежде всего в мобильной, работавшей на потребительский рынок легкой промышленности, затем в искусственно поддерживаемых государством отраслях тяжелой индустрии (топливной, металлургической и т. д. ).

Эти объединения создавались, однако, все тем же привычным административным путем. По словам Троцкого, это была «по необходимости бюрократическая нарезка трестов: промышленно-торговые объединения, рассчитанные на приспособление их к рынку, созидались методами военного коммунизма, т. е. методами централистического главкократического предуга дывания и усмотрения сверху»13.

Первые попытки самостоятельного выхода государственных трестов на рынок продемонстрировали неспособность этих созданных административным путем на основе противоречивых принципов (коммерциализации и жесткого планирования) объединений выдержать экономическую конкуренцию с частником. В трестах господствовали местнические интересы, неумелое ведение хозяйства приводило к расточительству, спекуляциям, «проеданию» основного капитала трестов. В результате государственная промышленность за первый год новой экономической политики опустила в карман частника более 300 млн. руб.14.

Спускаемые сверху постановления мало что меняли в реальности. Экономика ускользала из рук неумелых руководителей, которые побоялись дать свободу частному предпринимательству, дабы не лишиться власти.

Политические цели руководства по-прежнему заставляли их балансировать на острие ножа. Так, в правящих кругах наблюдалась настоящая паника в связи с необходимостью свертывания промышленности в условиях кризисов, Здесь снова имело место столкновение более реалистической линии в управлении производством (руководство ВСНХ) с партийной линией. По политическим соображениям, боясь взрыва недовольства рабочих, партийное руководство вновь воспротивилось необходимости закрытия убыточных предприятий тя желой промышленности. В августе 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) и СТО отменили постановление Президиума ВСНХ о закрытии ленинградского завода гиганта «Красный путиловец» по причине его нерентабельности, а Рыков и Троцкий были по этому поводу преданы анафеме.

Но вместе с тем партийное руководство было все же вынуждено пойти на сокращение промышленного производства путем его так называемой «концентрации» в важнейших отраслях, на закрытие ряда предприятий, шахт Донбасса и т. д. Таким образом, метания и непоследовательность, лавирование с целью удержания у власти стали лейтмотивом в политике руководства, а это, в свою очередь, не способствовало улучшению экономической ситуации.

Не помогали этому и бесконечные реорганизации системы управления хозяйством, предпринимавшиеся на протяжении 20-х гг., ни постоянные кампании по борьбе с бюрократизмом и улучшению работы аппарата управ ления. Особенно интенсивно эти попытки борьбы с бюрократизмом административными методами проводились в середине 20-х гг. Подобные «чистки» поддерживались значительной частью членов правящей партии, стремившихся «осадить» чрезмерно, на их взгляд, зарвавшихся хозяйственных руководителей на местах.

«Ошибки» и несовершенства в системе руководства экономикой понимали и признавали многие крупные деятели хозяйственного «фронта» (Ф. Э.

Дзержинский, А. И. Рыков и др. ). Известный хозяйственный руководитель В.

И. Межлаук, выступая на заседании Президиума ВСНХ по вопросу о реорганизации этого центрального органа управления промышленностью, не без юмора говорил: «Конечно, следует освобождаться от работ по части списания поломанных сараев. Когда каждый завод за решением таких вопросов обращается в трест, трест в ВСНХ, ВСНХ в Президиум;

Президиум на 12— протоколах Главметалла, к которым приложены даже планы, разбирает этот вопрос, в то время, когда сараи уже сломаны» 15.

Однако бороться с злоупотреблениями и всеми несовершенствами управ ления предлагалось опять-таки силовыми, административными методами, ко торые раз за разом доказывали свою неэффективность. Выпущенный ВСНХ по инициативе Дзержинского в ноябре 1925 г. циркуляр об оздоровлении рынка предусматривал решение проблем спекуляции снова теми же «рево люционными» методами, выйти за рамки которых творцы большевизма были не способны: провести «чистки», проследить движение товара и цен, бороться с злоупотреблениями с помощью ГПУ и т. д.

Неэффективность этих мер была неоднократно продемонстрирована на практике. В данном случае попытки вытеснить мелкого торговца административным путем привели лишь к свертыванию торговли в целом и к новому ухудшению положения на товарном рынке. Частную торговлю ни в какой мере не смогла заменить огосударствленная, забюрократизированная кооперация, которую сам Дзержинский назвал «лжекооперацией».

Характерной чертой многих партийных и хозяйственных руководителей была их неспособность выйти за рамки карательно-административной психо логии. Еще большей притягательностью обладала плановая идея, вера в ее непогрешимость, несмотря на все бесконечные провалы и срывы планов.

Типичным было стремление объяснить эти неудачи недостатками, неправильно стями планирования. Экономические кризисы 1921—1923 гг. многие совре менники (Ю. Ларин, Е. А. Преображенский и др. ) оценивали как результат ослабления планового руководства хозяйством и видели выход в ужесточении плановой, системы. Троцкий в докладе о промышленности на XII съезде партии отмечал, что это были кризисы планового происхождения, объясняя их в основном несовершенством системы планирования: «Наши кризисы до сих пор являются гораздо более кризисами, вырастающими из недостаточности или неправильности планового подхода, из организационной беспомощности и неприлаженности госаппарата, к новым методам работы... чем из рынка как такового» 16.

На наш взгляд, эти кризисы свидетельствовали о несовместимости дикта торских методов государственно-планового управления экономикой с рынком, Пока эти взаимоисключающие начала сосуществовали, пока рыночные отно шения не были сметены волевым, административным путем (вплоть до последнего разрушительного хлебного кризиса 1927 г. ), это было закономерно и неизбежно.

Вместе с тем в то же самое время (до конца 20-х гг. ), несмотря на нагнетание обстановки «социалистического наступления», на превознесение преимуществ плановой экономики, диверсии государства по отношению к экономически здоровым элементам крестьянского хозяйства, частной торговли и промышленности, гонения против любого инакомыслия, сохранялось идейное противодействие наступлению командно-административной системы. Сквозь воинственно-волюнтаристские крики и призывы к наступлению на рыночные отношения, к борьбе с «излишествами нэпа», которые усилились уже с начала 1924 г. под воздействием экономического кризиса осени 1923 г., отчетливо пробивались нотки здравого смысла. В партийном, хозяйственном руководстве, а также в широких кругах общественности (особенно научной интеллигенции) шла борьба различных точек зрения. Многие хозяйственные руководители, экономисты, специалисты придерживались умеренных, научно обоснованных взглядов на проблемы выбора путей и перспектив экономического развития, по вопросам планирования, темпов и методов развития промышленности, соотношения различных секторов хозяйства и о связях его с мировым рынком (Г. Я. Сокольников, В. И. Межлаук, В. А. Базаров, Н. Д. Кондратьев, В. Г.

Громан, И. А. Калинников и др. ).

Мыслящие экономисты-профессионалы подвергали сомнению тезис о всесильности плановых догм и указаний (что многократно подтверждалось на практике). Погодные «контрольные цифры» развития народного хозяйства, которые начали разрабатываться Конъюнктурным советом Госплана, созданным осенью 1923 г. в связи с кризисом, на практике систематически не выполнялись.

Крупные ученые-экономисты В. А. Базаров, В. Г. Громан, Н. Д. Кондратьев и др. уже в то время отмечали значительную независимость реальных экономических процессов от плановых догм. В огромной крестьянской стране с многоукладной экономикой неизбежно господствовала экономическая стихия, Один из видных экономистов Госплана—Громан—уже в выступлениях на заседании Президиума 14 апреля 1924 г. отмечал стихийность процесса восстановления производства в России, т. е. стихийный рост и производства, и товарооборота17. Исходя из научного анализа экономической ситуации в стране, в докладе на заседании Президиума Госплана от 15 мая 1924 г. он настаивал на необходимости увеличения производства, прежде всего тех отраслей промышленности, которые «служат удовлетворению спроса со стороны широких масс населения». Следует отметить, что Президиум Госплана принял это предложение в постановлении от 15 мая18.

В целом объективные экономические законы пробивали себе дорогу первой половине 20-х гг. Это выразилось, в частности, и в том, что несмотря на руководящие указания партии о первоочередном и преимущественном развитии производства средств производства (такое решение было принято еще IX съездом в 1920 г. и затем неоднократно повторялось в партийных постановлениях), стихийный процесс восстановления потребовал прежде всего удовлетворения элементарных потребностей населения в предметах потреб ления. Это были вынуждены признать и руководящие хозяйственные органы.

Споры по вопросу о методах регулирования и управления экономикой развернулись в Госплане в конце 1924 г. На пленарном заседании 15 октября ряд экономистов выступили с критикой тезисов С. Г. Струмилина «К методике планирования СССР» по вопросам об отношении к частному капиталу, о методах «строительства социализма» в экономике (экономическое регулирование и соревнование или насильственное уничтожение частного предпринимательства). В. А. Базаров отстаивал идею об экономических методах регулирования (свободная конкуренция, а не насилие). Член Президиума Госплана Трифонов выступил против оценки частного капитала с точки зрения его вредности и необходимости бороться с ним, напомнив слова Ленина о том, что человек, который при помощи частного капитала улучшает наше хозяйство, полезней для страны, чем тот, который пишет тезисы и доклады.

Вместе с тем сотрудник Госплана Голендо обвинил Базарова и Громана в «ревизии путей к социализму». Возражая Базарову, он отметил, что если дать частному капиталу возможность развиваться в дальнейшем, то «частный капитал может нас побить в условиях рыночной борьбы»19.

Аналогичных взглядов о неконкурентоспособности государственных предприятий на рынке и необходимости вытеснения частного конкурента силовым административным путем придерживались многие партийные руко водители (Г. Е. Зиновьев, Е. А. Преображенский и др. ). Впоследствии такая логика стала неотъемлемой принадлежностью партийного курса, который вылился в насилие над экономикой, навязывание ей несуществующих законов, выведенных гипотетическим путем.

Аналогичные споры шли в руководстве и по вопросу о концессиях, который Зиновьев назвал вопросом о «пределах нэпа» (особенно на XIII съезде в мае г. ). И хотя многие хозяйственники, экономисты (Сокольников, Базаров, Кондратьев и др. ) выступали в поддержку концессий, ориентируясь на связь советской экономики с мировым рынком, у партийного руководства было на этот счет другое мнение (частичная, временная уступка капитализму, «отступ ление»), о чем свидетельствовал курс на свертывание нэпа во второй половине 20-х гг.

Усиление административного вмешательства в экономику прежде всего сказалось на ужесточении системы планирования. Если до 1925 г. годовые планы носили ориентировочный характер, то затем они стали приобретать обязательный, директивный характер.

Однако попытки насильственного внедрения в оживленную рынком эко номику планового диктата по-прежнему терпели неудачи, эти планы приходилось неоднократно пересматривать. В докладе на XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. А. И. Рыков объяснил неудачи планирования тем, что «нам не удалось шагнуть так далеко, как хотелось бы и как мы думали сделать это осенью настоящего года. Темпы развития будут несколько медленнее»20.

Выступая на том же форуме, один из представителей хозяйственников интеллигентов — нарком финансов Г. Я. Сокольников — объяснил неудачи планового руководства экономикой переоценкой степени зрелости государст венного хозяйства, его способности руководить всей экономикой: «Мы пере оценили возможность твердого планового руководства... мы хотели продиктовать такие планы хозяйства, которые благодаря огромным силам элементов... мелкокапиталистического характера в нашем хозяйстве оказались невыполненными»21. Исходя из реальных возможностей, Сокольников считал целесообразным сократить развертывание промышленности, предлагая такие пути индустриального развития, как привлечение иностранных займов, развитие экспорта продуктов сельского хозяйства для получения средств с целью финансирования ввоза сырья и промышленного оборудования. Это была программа так называемого аграрного направления. Сходных позиций придерживались известные экономисты Н. Д. Кондратьев, Л. Г. Шанин, И. П.

Макаров и др.

Однако эта реалистическая точка зрения на перспективы экономического развития и планирования была подвергнута критике со стороны партийного руководства, и прежде всего И. В. Сталина, который обвинил этих экономистов в стремлении подчинить страну капиталистическому окружению и свернуть промышленность. На XIV съезде была принята другая линия — на «максималь ное развертывание» промышленности (особенно тяжелой индустрии) как основы экономической самостоятельности22. Одновременно это означало поворот в отношениях с внешним миром, начало политики отрыва экономики СССР от мирового хозяйства, создания изолированной экономической системы, в которой господствовали жесткие административно-плановые методы. Это было необходимо и выгодно для партийно-государственного аппарата, стремившегося подчинить всю экономику жесткой регламентации и централизованному управлению, укрепить систему «бюрократического социализма».

Перелому в процессе развития административно-плановой системы управ ления экономикой в сторону ужесточения волевых методов и вытеснения экономических способствовали объективные изменения в экономике страны. На середину 20-х гг. пришлось окончание восстановительного процесса, исчерпание дореволюционного капитала промышленности. Дальнейшее ее развитие требовало новых вложений, расширения промышленного строительства. Это создало удобный момент для усиления государственного вмешательства в развитие промышленности, перекачки материальных средств из одних секторов экономики в другие, распространения планового принципа на все новые отрасли и, в конечном счете, на всю хозяйственную жизнь.

Переход к новому этапу государственно-планового руководства экономикой сопровождался новым витком дискуссий по всему спектру вопросов эко номической политики. Обоснованные возражения ряда ученых-экономистов вызвал сталинский курс на индустриализацию путем форсированного развития тяжелой промышленности, не обеспеченного реальными возможностями. Сто ронники аграрного направления отстаивали приоритет развития сельского хозяйства как важнейшей предпосылки индустриализации (обеспечение необ ходимого накопления, создание рынка сбыта промышленных товаров, развитие промышленности за счет экспорта продуктов крестьянского хозяйства и т. д. ), Сторонники «сверхиндустриализации» (Преображенский и др. ), напротив, призывали выкачать средства для развития тяжелой промышленности из деревни и т. д.

Н. Д. Кондратьев справедливо указывал на необходимость обеспечения промышленности оборотными средствами, накопления материальных запасов, прежде чем ринуться в безудержную гонку индустриализации. Он считал, что оживить индустрию можно только на базе подъема крестьянского хозяйства, через развитие аграрного экспорта, связей с мировым рынком. В сфере промышленного производства Кондратьев отдавал предпочтение развитию производства предметов потребления как средству преодоления хронического товарного голода23. В. А. Базаров, выдвигая принцип рациональной очередности в процессе реконструкции производства, предлагал реконструировать прежде всего отрасли, производящие предметы широкого потребления. Применительно к другим отраслям (т. е. производящим средства производства) он предлагал такие методы их развития, как закупка необходимых продуктов за границей или предоставление концессий иностранным капиталистам24. Таким образом, эти теории противоречили экономически необоснованным притязаниям сталинского руководства на форсированное развитие тяжелой индустрии.

Более того, вопреки указаниям Сталина об индустриализации на базе новой, современной техники (идеи тракторизации, электрификации и т. д. ), на деле новый курс стал осуществляться за счет вложения огромных средств в реконструкцию. Развитие промышленности двинулось по пути латания и «капитального ремонта» государственной промышленности. Базаров в связи с этим подчеркивал отсталость России, где господствовали докапиталистические формы производства, низкий уровень технического развития, культуры. Он с тревогой отмечал, что «новые производства, которые мы пытались организовать по последнему слову заграничной техники, прививаются в нашей стране очень туго»25.

Сходные суждения высказывали и экономисты-меньшевики (А. Югов, Д.

Далин), которые, правда, шли дальше в резкости оценок курса на индустриализацию, который, по их мнению, имел целью превращение России в изолированное государство, не нуждающееся в импорте и экономических связях с внешним миром26. Идея противопоставления СССР враждебному капиталистическому окружению безусловно противоречила законам развития мировой экономики, однако, добавим, именно эта идея помогла сталинскому руководству сплотить воинственно настроенные слои общества в период форсированного «наступления социализма по всему фронту» на рубеже 20—30 х гг.

Принципиальные споры и дискуссии касались также вопросов планирования.

С особой силой они развернулись в период становления системы перспективного планирования в масштабах всей страны. Эти дискуссии велись в рамках плановой идеи, но при существенных различиях, которые принято упрощенно сводить к спору двух основных направлений в планировании — телеологического и генетического.

Умеренные по причине их научной обоснованности взгляды сторонников генетического подхода, отрицавших директивное планирование (Громан, Макаров, Шанин и др. ) сводились к планированию путем прогноза основных тенденций развития экономики с учетом объективных направлений хозяйственного развития и явились естественным развитием идей и практики государственного регулирования экономики в капиталистических странах.

Примером удачного научного плана-прогноза стал перспективный план развития сельского хозяйства на 1923/24—1927/28 гг. (знаменитая «пятилетка Кондратьева»). Подвергавшийся столь яростной критике за «минимализм» показателей и недостаточное развитие коллективных форм в деревне, на деле этот план по главным направлениям выполнялся вплоть до 1928 г. 27 Создатель научного плана-прогноза Н. Д. Кондратьев обоснованно критиковал систему директивного планирования Госплана, «фетишизм цифр», погоню за темпами, преувеличение достижений и т. д.

Однако во второй половине 20-х гг. при волевом давлении сверху побеждала точка зрения ряда официальных экономистов Госплана (Струмилин, Кржижа новский), которые, выполняя волю партийно-государственного руководства, разрабатывали методы распространения директивного планирования на все отрасли хозяйства при построении плана как директивной системы цифровых заданий, носивших всеобъемлющий характер для всех звеньев экономики. С середины 20-х гг. особую поддержку стали получать идеи перспективного планирования на несколько лет вперед.

В соответствии с этим созданное в марте 1925 г. при Президиуме ВСНХ Особое совещание по восстановлению основного капитала в промышленности (ОСВОК) занялось разработкой перспективного плана, пытаясь запроектировать более высокие темпы развития отраслей, производящих средства производства. Однако первые попытки составления плана нового строительства на пятилетие, предпринятые совещанием, не удовлетворили партийных руководителей, так как сделанные расчеты по развитию промышленности на ближайшие пять лет не соответствовали их аппетитам в отношении темпов экономического роста.

Особую ярость в правящих кругах вызвала впервые выдвинутая Базаровым Лидея «затухания» темпов экономического роста при социализме, исходившая Лиз научного анализа хозяйственной ситуации и перспектив. Уже в 1926 г.

многие экономисты заметили тенденцию к замедлению темпов развития экономики в связи с исчерпанием потенциала восстановительного процесса. На заседании Госплана 18 августа 1926 г. И. Т. Смилга отметил, что восстановительный процесс закончился и предвидится дальнейшее снижение темпов экономического роста28.

Пресловутая «затухающая кривая» по промышленному производству и капитальным вложениям, которая предусматривала их рост в начальные и уменьшение в последние годы пятилетки, выработанная в плане ОСВОКа, была с гневом отвергнута партийными лидерами и экономистами-«телеологами», а составители плана были обвинены в «троцкизме».

Различные варианты пятилетнего плана, составленные ВСНХ в течение 1925—1926 гг., не удовлетворяли партийное руководство прежде всего темпами хозяйственного роста. С этого времени планы промышленного развития все чаще стали создаваться в зависимости не от уровня экономических потребностей и возможностей общества, а от политической конъюнктуры. В этом нашла выражение одна из неотъемлемых черт командно-административной системы руководства обществом — идеологизация экономической деятельности, нару шение ее естественных законов. Хозяйственное развитие становилось в зависимость от идеологических фетишей, политических амбиций и желаний партийно-государственной правящей «элиты» в лице «отца народов» и его «наследников».

Новый толчок ужесточению административно-плановых методов управления экономикой, форсированию разработки пятилетнего плана дал состоявшийся в декабре 1927 г. XV съезд ВКП(б), поразивший своим единомыслием и отсутствием реальной оппозиции официальному партийному курсу. В отчетном докладе Сталин, отрапортовав об успехах социалистической промышленности и о «достижениях» в деле вытеснения частного капитала, сформулировал задачу достижения невиданных темпов развития государственной промышленности (увеличение промышленной продукции к 1931/32 г. вдвое против довоенного уровня)29.

В выступлениях на съезде партийно-государственных, хозяйственных руко водителей (Рыков, Куйбышев и др. ) была выражена единодушная поддержка линии на форсированное развитие тяжелой индустрии, перераспределение хозяйственных материальных ресурсов в пользу промышленности, прежде всего производящей средства производства, за сверхвысокие темпы промыш ленного роста. Председатель Госплана Кржижановский подчеркнул, что только партия может гарантировать быстрейшую реализацию «хозяйственной воли», являясь организующим стержнем, основой «твердости не только нашего политического, но и хозяйственного фронта», и в связи с этим, по его мнению, «обсуждение съездом вопросов перспективных планов хозяйства... явля ется решающим началом для всей хозяйственной жизни страны и, в частности, для полного успеха в работах по планированию»30.

Трезвый, но слабый голос Сокольникова (к тому времени уже смещенного с поста наркома финансов), который призывал к умеренности и разумности перспективного планирования с учетом реальных возможностей страны, потонул в потоке единодушной поддержки рвущегося к новым социалистическим высотам партийного руководства. Все, о чем говорил бывший нарком финансов, — удовлетворение потребностей населения, развитие сельского хозяйства, укрепление крестьянина-хозяина, — уже не отвечало намерениям руководителей страны. Уже начала набирать силу машина нагнетания массового психоза «социалистического строительства», классовой войны против разного рода «врагов народа», в число которых попадали все не угодные партийной верхушке:

от партийных оппозиционеров, интеллигентов до широких слоев крестьян.

Развитие экономики все более ставилось в зависимость от политических амбиций, прикрываемых идеологическими выкладками. Распространялись идеи об отрыве и враждебности Советского государства капиталистическому окружению, вызревал волюнтаристский лозунг «догнать и перегнать» развитые страны, господствовавший в 30-е гг.

В этой обстановке руководящие хозяйственные органы были сориентированы на разработку перспективных планов при максимальных темпах развития хозяйства, особенно тяжелой промышленности. Следуя директивам партийно-государственного аппарата, в течение последующих 1927—1928 гг. ВСНХ ломал голову над преодолением пресловутой «затухающей кривой». Добившись своей цели, ВСНХ выработал чрезвычайно напряженные контрольные цифры пятилетнего плана.

Эти волюнтаристские прожекты вызывали серьезную тревогу и критику со стороны многих экономистов, хозяйственников. Существенное сопротивление им оказывали работники Наркомата финансов, встревоженные массированным наступлением на денежную систему, которая подрывалась безудержной денежной эмиссией для обеспечения целей индустриализации. Видный финансовый работник Л. Н. Юровский неоднократно подчеркивал, что «хозяйственный подъем» превысил имеющиеся ресурсы, эмиссия приняла опасные размеры, а пятилетний план является «инфляционным» 31.

Одно из последних проявлений альтернативности на плановом «фронте» было связано с выработкой двух вариантов первого пятилетнего плана:

отправного варианта Госплана и оптимального — ВСНХ. Последние попытки выражения научно обоснованного подхода к составлению плана отразились в дискуссиях о вариантах пятилетки на заседаниях Президиума Госплана.

Кржижановский, представитель умеренного направления в планировании, был сторонником создания более обоснованного отправного варианта, осто рожности в планировании, считая, что «напряженность в отправном варианте не должна переходить в перенапряженность, а вероятность должна быть максимально обеспечена». Эта позиция и явилась одной из причин его скорого смещения с поста Председателя Госплана.

Однако даже более умеренный отправной вариант был подвергнут критике работниками Госплана. Председатель топливной секции В. А.

Ларичев утверждал, что коррективы плана в сторону увеличения не обеспечены развитием топливной промышленности (по его данным, 40— шахт Донбасса были в плачевном состоянии, нуждались в техническом перевооружении, а выполнение заданий отправного варианта требовало большого нового строительства и организационных сдвигов). По его мнению, проектировки отправного варианта технически достижимы, но никак не обеспечены с финансовой и организационной стороны. В. А.

Базаров в выступлениях на госплановских заседаниях указывал на отсутствие квалифицированных кадров для осуществления отправного варианта, на низкий уровень производственной культуры.

Еще больше возражений вызвал перенапряженный оптимальный вариант ВСНХ. Председатель промышленной секции Госплана И. А. Калинников считал, что план нереален, так как при самых благоприятных условиях не хватит времени для того, чтобы выполнить в срок все его проекты. Он считал, что в первую очередь будет ощущаться нехватка стройматериалов, и предложил снизить намеченный ВСНХ сверхвысокий темп развертывания промышленного производства (на 135% за пять лет) по крайней мере на 25— 30%. Калинников подчеркивал также нереальность плана ВСНХ по росту производительности труда (темп ее роста должен был в 3 раза превышать темп роста заработной платы)33.

Все эти реалистические взгляды были впоследствии объявлены «вредительскими». В ходе дискуссий воинственно настроенные Струмилин и представители ВСНХ во главе с Куйбышевым не жалели уничижительных эпитетов для своих противников и упорно настаивали на принятии сверхнапряженного оптимального варианта. Результат этой полемики хорошо известен — под давлением сталинского руководства, требовавшего «максимума», оптимальный вариант пятилетнего плана был в апреле 1929 г. утвержден СНК, а в мае — одобрен V съездом Советов.

Форсированное воинственно-коммунистическое наступление конца 20-х гг.

смело с пути к «светлому будущему» и этих здравомыслящих специалистов, и их робкие попытки научного планирования. В укрепившейся жесткой бюрократической системе управления экономикой нормой стали волюнтаризм, произвольная корректировка планов, сопровождавшиеся бесконтрольным рас точительством и эксплуатацией материальных и людских ресурсов. Уже в годы первой пятилетки так называемый оптимальный вариант плана неоднократно подвергался необоснованным корректировкам в сторону повышения, в соответствии с указаниями Сталина о превращении оптимального варианта в «минимальный»34. Грубый волюнтаризм, не подкрепленный реальными возмож ностями, привел к срыву плановых заданий, к постоянным «прорывам» то на одном, то на другом участке хозяйственного «фронта».

Ответственность за экономические трудности сталинское руководство стремилось взвалить на «классовых врагов», «вредителей» и т. д. и, таким образом, решить сразу несколько задач «наступления социализма» (нагнетать: в обществе психоз «классовой борьбы» и ненависти, взвинтить темпы роста и интенсивность труда на базе массового трудового энтузиазма, расправиться, с противниками жесткого курса и т. д. ).

Внедрение в экономику планового диктата сопровождалось, наряду с нарушением экономических законов, подавлением экономической мысли.

Остатки «разномыслия» в этой области активно искоренялись на рубеже 20—30-х гг. Укрепившаяся к этому времени система партийно-государственной власти более не нуждалась в трезвом научном подходе к экономике и открыла дорогу для беспрепятственного расцвета волюнтаризма в планировании и управлении экономикой.

Звеном в этой цепи было уничтожение специалистов-хозяйственников.

Партийный аппарат нанес сокрушительный удар по остаткам интеллигенции:

(которую продолжал добивать в 30-е гг. ), устранив от управления хозяйством ученых-экономистов, «буржуазных специалистов». Гонения на мыслящих профессионалов начались еще в 1928 г. (Шахтинское дело, «спецеедство» и т. д.

), затем продолжались систематические расправы. Некоторые из слабо сопротивлявшихся наступлению жесткого курса специалистов были отстранены от работы в результате инспирированного процесса «Промпартии» в 1930 г.

(Калинников, Ларичев), другие постепенно вытеснены из хозяйственных органов (Базаров, Сокольников, Кржижановский, Преображенский, Межлаук, Конд ратьев и др. ). Многие из них были уничтожены в конце 30-х гг. Аналогичные;

процессы шли и на местах (погоня за «вредителями» на производстве, натравливание рабочих на «спецов»).

На смену мыслящим профессионалам приходили безликие исполнители, охотно выполнявшие волю партийного руководства. Ряды «красных директоров» формировались путем выдвижения на руководящие посты рабочих-активистов, преуспевших в погоне за «врагами» и «вредителями». Государственной системе, которая управляла обществом безликих винтиков согласно спущенным сверху планам не была нужна творческая мысль и деятельность. Некомпетентность, неграмотность руководства стала неотъемлемой чертой тоталитарного режима.

Так называемый «Великий перелом» сопровождался окончательной ликвидацией нэповских начал в экономике (разгром частного предпринима тельства, частной торговли и промышленности, всеобъемлющее расширение государственного сектора и реорганизация системы управления государствен ным хозяйством на жестких административных началах, насильственная кол лективизация и подчинение сельского хозяйства плановому диктату и т. д. ). И хотя постоянные экономические «прорывы» в плановом хозяйстве не позволили осуществить полный переход к «безденежной экономике», к началу 30-х гг. в целом сложилась всеобъемлющая система административно планового управления экономикой, которая опиралась на тотальную государственную собственность и в значительной степени на внеэкономические методы принуждения к труду.

* * * Итак, экономический «плюрализм» эпохи нэпа открыл дорогу «плюрализму» общественной мысли. Как в политическом руководстве, так и среди хозяй ственников сторонники жесткого курса на уравнительность, огосударствление экономики и свертывание рыночных начал, пробужденных нэпом, объективно опирались на интересы и требования пролетарских слоев города и деревни, недовольных социальным расслоением, оживлением «буржуазных» элементов, и считавших нэп «отступлением» от завоеваний революции.

Мыслящие экономисты и политики (по происхождению в основном интеллигенты) — сторонники продолжения и развития нэповских начал объективно отражали интересы зажиточных, экономически здоровых элементов крестьянства, зарождавшегося «среднего класса», частного предпринимателя и вместе с тем линию на развитие по объективным экономическим законам. Однако, на наш взгляд, нельзя примитивно сводить взгляды и деятельность «оппозиционной» интеллигенции только к прямому выражению интересов этих общественных слоев и тенденций. В данном случае имела место и определенная самостоятельность мысли научной интеллигенции, основанная на высоком профессионализме, на научном объективном анализе действительности.

Что касается борьбы внутри правящей партии, то она определялась сложным переплетением политических и экономических интересов на фоне жесточайшей борьбы за власть. В этих условиях партийное руководство несколько раз сбивалось с курса, соскальзывало с жестких позиций централизованного управления экономикой, причем политическое маневрирование сочеталось с отступлением перед экономической необходимостью.

Здесь уместно сказать несколько слов о соотношении экономики и политики в 20-е гг. В целом можно отметить примат политических интересов над экономической целесообразностью, что явилось имманентной чертой боль шевизма. С одной стороны, хозяйственная деятельность правящего аппарата диктовалась политическими интересами. С другой стороны, решение эко номических проблем, судьба нэпа, упирались опять-таки в политическую проблему — вопрос о власти.

Вместе с тем можно выделить и следующую закономерность: в периоды стихийных экономических кризисов значение экономического фактора резко повышалось (давление на власть), в более «спокойные» отрезки времени примат политики восстанавливался.

Оценивая итоги нэпа в целом, необходимо подчеркнуть, что «допущение» рыночных механизмов позволило экономике развиваться, а режиму — выжить I и укрепиться.

Оценивая экономические дискуссии этого периода, необходимо отметить, что многие российские советские экономисты впали в своего рода эйфорию, преу величивая роль государства в экономике и возможности нэпа как реальной политики в условиях коммунистической диктатуры. Экономисты-эмигранты, на против, подчеркивая обреченность нэпа, преуменьшали политическую силу режима, считая, что он рухнет сам собой под давлением экономической необходимости. История и на этот раз явила свою непредсказуемость: в условиях нэпа режим сумел укрепить свои социальные основы, политический репрессивный аппарат и перешел в наступление, уничтожив остатки нэпа. Выход из тупика, в который была загнана Россия в результате подчинения объективных экономических законов политическим приоритетам, видится лишь на пути возвращения к естественным формам развития мировой экономики.

2 Отечественная история, № 3 Примечания Jasny N. Soviet Industrialization. 1928—1952. Chicago, 1951;

Zalesky E. Planning for Economic Growth in the Soviet Union. 1918—1932. Chapel Hill, N. C., 1971;

Carr E. H., Davies R.

W. Foundations of a Planned Economy. 1926—1929. V. 1. L., 1978;

Hutchings R. Soviet Economic Development. N. Y., 1982 etc.

Jasnу N. Soviet Economists of the Twenties. Names to be Remembered. Cambridge Univ.

Press, 1972: Erlich A. The Soviet Industrialization Debate. 1924—1928. Harvard Univ. Press, 1960.

См. работы Г. Попова, О. Лациса, Ю. Голанда, Л. Пияшевой.

Каким быть плану: дискуссии 20-х годов: Статьи и современный комментарий. Л., 1989;

Пути развития: дискуссии 20-х годов. Л., 1990;

Кондратьев Н. Д. Проблемы экономической динамики. М., 1989;

Нэп: взгляд со стороны. М., 1991 и др.

По этим вопросам в печати и дискуссиях выступали В. П. Данилов, В. П. Дмитренко, В.

С. Лельчук, Ю. А. Поляков, Н. С. Симонов и др.

Социалистический вестник. 1926. № 21.

См.: РГАЭ, ф. 3429, Оп. 1, д. 2541.

Социалистический вестник. 1921. № 6.

См. там же. 1921. № 2, 4, 19, 20;

1922. № 1, 5, 10, 12, 15—20;

1923. № 2—9, 14, 16, 19;

1924. № 1. 5, 6, 16, 19, 22—23;

1925. № 4, 5, 7—8, 11—16.

Там же. 1925. № 10.

Там же. 1924. № 2.

См.: Законодательство о промышленности, торговле, труде и транспорте: Сб. док. М., 1923. С. 207-209, 222-223, 224-231.

XII съезд РКП(б): Стеногр. отчет, М., 1968. С. 325.

Самохвалов Ф. В. Советы народного хозяйства в 1917—1932 гг. М., 1964. С. 136.

РГАЭ, Ф. 3429, оп. 1, д. 5076, л. 251 об.

XII съезд РКП(б)... С. 336—337.

РГАЭ, ф. 4372, оп. 1, д. 182, л. 157—157 об.

Там же, д. 202, л. 171 — 171 об.

Там же, д. 191, л. 221—226.

XIV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М., 1926. С. 2—3.

Там же. С. 326—327.

Сталин И. В. Соч. Т. 7. М., 1950. С. 299.

Каким быть плану... С. 98—103, 117—125, 127—128, 130—134.

Там же. С. 178—183.

Там же. С. 209.

Социалистический вестник. 1926. № 10, 21;

1927. № 2—3.

Подробнее см.: Тюрина Е. А. План развития сельского и лесного хозяйства Наркомзема РСФСР на 1923/24—1927/28 гг. и реальная действительность: Доклад на международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. Д. Кондратьева. М., 1992.

РГАЭ, ф. 4372, оп. 1, д. 291, л. 20.

Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 299.

XV съезд ВКП(б). Стеногр. отчет. Ч. И. М., 1961. С. 888.

РГАЭ, ф. 7733, оп. 6, д. 31, л. 197—200;

д. 34, л. 146—147.

Там же, ф. 4372, оп. 26, д. 39, л. 86.

Подробнее см.: РГАЭ, ф. 4372, оп. 25, д. 14, л. 10—20;

оп. 26, д. 31, л. 223—336;

оп 27, д. 18, л. 17—44, 259—260;

д. 39, л. 85—88;

д. 49, л. 128—138;

д. 60 б, л. 6—14, 39—49, 82— и др.

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 123.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.